Суточный дежурный выезд. Ночной звонок. Заброшенный дом на окраине и тело, которое хранит тайну своей гибели. Для большинства это кадры из фильма ужасов, для нее – привычные рабочие будни. Выпускница ВГМУ Диана Маркова могла стать терапевтом или хирургом, но ушла туда, где исследуют границу между жизнью и смертью. Уже более десяти лет она несет службу в отделе общих экспертиз управления ГКСЭ по Витебской области, виртуозно читая улики и помогая следователям раскрывать самые запутанные преступления.
Как совмещать тяжелую работу с закрученными детективными сюжетами и нежное материнство? Чего никогда не показывают в кино о работе судмедэкс-пертов? Диана Маркова предельно откровенно рассказала о своей нетипичной профессии, резонансных делах из практики и о том, как важно сохранять тепло в сердце, ежедневно сталкиваясь с чужой трагедией.
– Диана, вы окончили мед-университет по специальности «лечебное дело» и ушли в судебную медицину. Почему?
– Мой выбор – это мечта, которая сделала красивый вираж! С самого детства я грезила службой в милиции. Планировала работать оперуполномоченным уголовного розыска: распутывать сложные дела, искать улики и выводить злодеев на чистую воду. Насмотревшись сериалов, очень хотела быть похожей на легендарную Анастасию Каменскую.
Мама мягко отговорила от милицейских погон и посоветовала поступать в медуниверситет. Я согласилась, но судьбу, видимо, не обманешь. На пятом курсе мы стали изучать судебную медицину, и на первых же занятиях у меня буквально загорелись глаза. Пазл мгновенно сложился: я поняла, что эта дисциплина – тот самый идеальный мостик между лечфаком и криминалистикой.
– А помните ли вы свой первый самостоятельный выезд?
– Конечно, это выезд на падение молодого человека с 11-го этажа. Зрелище, прямо скажу, не для слабонервных: тупая сочетанная травма с вовлечением нескольких областей тела... В первые секунды внутри всё сжалось, но я сразу сказала себе: «Стоп, эмоции в сторону, ты на работе!» Главный урок, который я навсегда усвоила в тот день: эксперт обязан быть максимально собранным, выключить лишние чувства и с холодной головой проводить работу предельно качественно и объективно, что бы ни происходило вокруг.
– В детективных сериалах эксперт бросает один взгляд на тело и тут же выдает: «Убит ровно три часа назад, орудие – узкий стилет, удар под углом 45 градусов». Насколько эта киношная картинка соответствует действительности?
– На экране работу эксперта пытаются сделать эффектной, но с настоящей наукой там мало общего. Да, предварительно оценить время наступления смерти эксперт на месте происшествия может и должен – для этого существуют четкие трупные явления и физиологические маркеры. Но делать сходу выводы о характере ран и орудии преступления – это непрофессионально. Понимаете, если на теле есть ранение, невозможно, просто глядя на него, сказать, колотое оно или резаное, куда именно уходит раневой канал и какие внутренние органы повреждены. Всё это устанавливается исключительно в секционном зале во время внутреннего исследования.
– Вспомните случаи из практики, когда едва заметная внешняя деталь внезапно срывала маску с «естественной смерти» и вскрывала жестокий криминал?
– В нашей практике такое происходит регулярно. Работа эксперта всегда начинается с детального наружного описания. Мы скрупулезно, буквально миллиметр за миллиметром, исследуем тело. Фиксируем абсолютно всё: мелкие ссадины, точку, синяк, царапину. И вот, казалось бы, перед нами визуально «тихий» случай без явных следов зверского нападения – лишь пара невинных ссадин в волосистой части головы. Со стороны можно подумать, что человек просто оступился или неловко упал. Но когда я перехожу к внутреннему исследованию, открывается страшная картина: тяжелейшая черепно-мозговая травма, глубокие повреждения тканей головного мозга и переломы костей черепа. В этот момент сюжет трагедии разворачивается на 180 градусов. То, что казалось банальным несчастным случаем, мгновенно превращается в замаскированное убийство или нанесение тяжких телесных повреждений. Я сразу же передаю эти критически важные данные следователю, и начинается совсем другая работа оперативников.
– Вы ведь работаете не только с погибшими, но и с живыми людьми – потерпевшими, жертвами преступлений. С кем психологически тяжелее: с теми, кто уже за чертой и не чувствует боли, или с теми, кто пережил ад и пришел к вам за справедливостью?
– Эмоционально несравнимо тяжелее работать с живыми. С людьми, которые только что прошли через насилие, дикий страх и физическую боль. На экспертизе они снова и снова вынуждены проживать этот кошмар, рассказывая детали. Многие плачут, находятся в состоянии колоссального стресса. Каждого из них по-человечески бесконечно жаль. Но у меня, как у мамы, буквально разрывается сердце, когда на осмотр приводят совсем маленьких детей. Видеть ребенка, который столкнулся с жестокостью, получив тяжелейшую физическую и психологическую травму, – это самое сложное испытание в моей работе.
– В материалах уголовных дел часто видно, как преступники пытаются замести следы и продумать всё до мелочей. Насколько часто хитрые легенды злоумышленников рушатся именно в вашем кабинете?
– Постоянно! Никаких идеальных преступлений на самом деле не существует – это лишь иллюзия злоумышленников. В отличие от свидетелей или самих подозреваемых, наша работа строится не на эмоциях, догадках или домыслах, а исключительно на сухих фактах, жестких методиках и точнейших лабораторных измерениях. Любые попытки запутать следствие мгновенно разбиваются о наши научные выводы. В итоге каждый преступник неизбежно получает законное наказание за содеянное.
– Ваша дочь Сафина знает, чем занимается ее мама? Как вы объясняете ребенку суть профессии?
– Да, она прекрасно всё знает. Я адаптировала разговор под ее возраст. Кажется, дочка потихоньку впитывает романтику этой службы. Недавно в магазине Сафина вдруг попросила купить ей... лупу. Заявила с самым серьезным видом: «Буду дома искать следы преступлений!» Растет маленькая смена.
– Мама – судебный эксперт – это, пожалуй, самый внимательный родитель на свете. Профессиональная деформация как-то влияет на воспитание дочери?
– Когда ты в силу профессии ежедневно видишь изнанку жизни и крайние точки человеческой глупости или жестокости – тревога возрастает в разы. Конечно, мне хочется окружить дочь абсолютным комфортом и защитой. Сталкиваясь на работе с самыми разными трагическими случаями, особенно с теми, которые касаются детей и молодых девушек, я с самого раннего возраста аккуратно прививаю Сафине правила личной безопасности. Доходчиво объясняю ей, как важно уметь твердо говорить «нет», почему категорически нельзя открывать дверь незнакомцам, вступать с чужими людьми в диалоги на улице, принимать от них сладости или садиться в чужие машины. Главная заповедь, которую я вложила в ее голову: при малейшем подозрении, странности или ощущении опасности – немедленно набирать мамин номер.
– Что служит для вас главным источником силы, перезагрузки и вдохновения?
– Молодым специалистом я приходила после смены домой, прокручивала в голове детали выездов, переживала и искренне расстраивалась из-за чужих трагедий. Но с годами сформировался внутренний стержень. Сейчас, поворачивая ключ в замке кабинета, я оставляю весь негатив и рабочие мысли за дверью. Домой я должна приходить мамой и любимой женщиной – с улыбкой и в хорошем настроении. Главный антистресс – это моя семья. У нас есть традиция печь по выходным пироги и пышные торты. Обычные радости – теплые и душевные разговоры за чаем, просмотр хорошего кино, прогулки по уютным улицам Витебска, поездки на природу... Именно эти простые, но такие драгоценные моменты наполняют меня светом и гармонией. Они дают огромные силы для того, чтобы каждое утро с искренним азартом и холодной головой снова идти на работу и искать те самые невидимые следы преступлений ради справедливости.
Александра ХОДЮКОВА. Фото управления ГКСЭ по Витебской области и из личного архива героини.
