«Обыкновенные люди... В общем, напоминают прежних, квартирный вопрос только испортил их...» – говорил о москвичах герой «Мастера и Маргариты» Воланд. Аналогично иностранный профессор черной магии мог бы высказаться и о жителях Витебска 1920-х годов.

Во время Первой мировой и Гражданской войн город считался прифронтовым, сюда стекались сотни беженцев из западных регионов распадающейся Российской империи. Естественно, встал жилищный вопрос.
С установлением советской власти возникло такое понятие, как уплотнение. Целые семьи могли жить в небольших комнатах, порой проходных или разделенных глухой дверью, через замочную скважину которой могли подслушивать или подглядывать за соседом. Конечно, из-за такой скученности возникали обиды, споры, конфликты, часто приводившие к кляузам и поклепам в борьбе за дополнительные квадратные метры. Об этом рассказывают документы Государственного архива Витебской области.

Никольская улица, начало XX века. Вид с Успенской горки.

Выселить любым путем

Так, характерная ситуация произошла весной 1924-го в доме № 10 по Никольской улице (ныне Советской Армии), где через стенку проживали семьи служащего горфинотдела Федора Чурина и 27-летнего надзирателя исправдома Стефана Глушаненко. Хотя соседи имели отдельные входы в свои комнаты, между ними постоянно «искрило».
Из заявления в милицию Федора Чурина: «В ночь с 20 на 21 апреля около 2 часов какой-то сильно пьяный мужчина в комнате Глушаненко стал громко кричать так, что не давал мне и моей семье спать и шумом перепугал мою малолетнюю дочь. Несмотря на обращение к Глушаненко через стенку, отделяющую мое помещение от его, с требованием прекратить безобразие, шум не прекращался».
Далее Чурин сообщал, что пошел с сыном к жившему напротив управдому Карвецкому посоветоваться, что делать. В ходе разговора открылась дверь соседа, который мог слышать слова о том, что придется заявить в милицию. Потом Глушаненко якобы пошел в дом за револьвером, так как через некоторое время «раздался сильный выстрел, страшно встревоживший нас и сильно перепугавший мою малолетнюю дочь». Сын Чурина пошел в милицию.
Разбирательство вел старший милиционер Кулиш. Изучив материалы и опросив свидетелей, он сделал заключение: «Как видно из показаний Чурина, Глушаненко завел в своей квартире пьянство, что мешало гр-ну Чурину спать. После прибытия милиции выяснилось, что пьянства в квартире Глушаненко не было, дома он находился со своим семейством, пьяным не был, посторонних не было. Глушаненко пояснил, что шум произошел оттого, что в его дверь ночью кто-то ломился, думал, что воры. В это время явился и ночной сторож Эльхинис, который в своем показании подтвердил слова Глушаненко.
Что касается заявления Чурина, то дело заключается в том, что, живя в одном доме с Глушаненко, желал последнего выселить. Конфликт между ними уже не первый раз.
Потому полагал бы настоящую переписку направить прокурору гор. Витебска для прекращения дела».

Помои – на голову

Духовской переулок, июль 1925 года. Похороны красвоенлетов Кулешова и Власкова, процессия движется от здания авиагарнизона (ныне облисполком) к Старосеменовскому кладбищу.

Служащий объединения инвалидов Альберт Штраус (уроженец Курляндской губернии, не судим, 30 лет, женат, малограмотный) 14 апреля обратился в милицию: «Я проживаю в коммунальном доме № 40 по ул. Ленина. Рядом с моей комнатой проживает гр. Сорокина с двумя детьми, чернорабочая. Рано утром она уходит на работу и возвращается только поздно вечером, оставляя своих детей под замком. Дети ее, 6 и 9 лет, остаются целый день замкнутыми, шумят, кричат, ругаются матерными словами, рубят в комнате дрова и доходит до того, что в замочную скважину мочатся в мою комнату и выливают помои под мою дверь в комнату. Их окна выходят на улицу, и они часто обливают помоями прохожих граждан, которые приходят ко мне жаловаться. Я неоднократно предупреждал гр. Сорокину, чтобы не было подобных явлений, но она по-прежнему не обращает внимания на детей, не подчиняется правилам жильцов, проживающих в доме № 40».
После трех недель разбирательств 8 мая Анастасия Сорокина дала подписку о том, что «дети мои будут вести себя прилично и за действия их я отвечаю». Вместо подписи неграмотная женщина поставила крестик.

«Имеет слабость красть»

В конце апреля 1924-го в милицию обратился Иосиф Шилько с ул. Урицкого с заявлением на соседа Петра Чижикова (родом из фольварка Рыбница Королевской волости Витебского уезда, женат, беспартийный): «От коммунального отдела получил ордер на проходную комнату, проживаю с милиционером Чижиковым и не знаю, по какой причине Чижиков, придя в квартиру свою, позвал меня в свою комнату, стал говорить мне, чтобы я выселился, называя вором и избил меня ногами, а сам Чижиков был в сильно пьяном виде.
Прошу разобрать это дело и вселить меня в мою комнату, жить с Чижиковым опасно, ибо, нанося невыносимые побои мне, старому и изувеченному человеку, угрожал застрелить меня».

Свидетелем инцидента был уполномоченный домкома Степан Ветахов (из граждан деревни Станиславовщина Бочейковского уезда, 33 года, безработный, зарегистрирован на бирже труда, женат, не судим, образование низшее, беспартийный). Он дал следующие показания: «Между милиционером Чижиковым и Шилько произошел спор на почве того, что у Чижикова пропала верхняя рубашка. Подтверждаю, что Чижиков побои не наносил. Шилько из комнаты перешел в другую комнату этого же дома сам, так как никто его не выгонял.
Вообще же Шилько слывет как пьяница, крайне беспокойный. А во время пьянства не стесняется пропивать чужое имущество, а также оскорбляет жильцов и всех проходящих по улице граждан. Жена его в моем присутствии заявила, что Шилько, когда бывает пьян, способен и красть, так что, возможно, рубашку у Чижикова он украл. В день спора Чижиков был трезв, Шилько пьян».

Из показаний Ольги Шилько (65 лет, из граждан деревни Половница Верховской волости Витебского уезда, неграмотная, домашняя хозяйка): «Действительно, мой муж имеет слабость во время пьянства красть чужие вещи и продавать».
Дознание пришло к выводу, что Чижиков не избивал Шилько, из комнаты не выселял. Признаков уголовно наказуемого преступления не выявлено.

Был ли притон?

В ночь на 19 апреля 1924-го в комнату Зинаиды Сергеевой (1890 г. р., из граждан Полоцка, безработная), проживающей по адресу: Духовская набережная, 4 (ул. Гоголя), постучали шесть правоохранителей. Они совершали рейд по заявлению управдома Эдуарда Ринкиса (48 лет, из граждан Риги, женат, член партии), обвинявшего хозяйку в содержании «притона проституции и воров, где почти ежедневно живут неизвестные мужчины и девицы легкого поведения».
Кроме Сергеевой, в комнате находилась Анна Прушинская (беженка из Ковенского уезда, 28 лет, разведенная, не судимая, неграмотная, безработная), Яков Бирюков (1903 г. р.) и его младший брат Петр (1908 г. р.).

Зинаида Сергеева отказывалась от обвинений в содержании притона и поясняла: «Поселилась 3 года назад, через год умер муж Яков Сергеев, после чего живу одна, добывая средства личным трудом, работая поденно у частных граждан. Гр-ка Прушинская Анна Тадеушевна поселилась у меня месяцев шесть тому назад, она проституцией не занимается, а также ходит на работу к частным гражданам мыть белье и проч.». По поводу Якова Бирюкова говорила, что он живет с Анной Прушинской, а его брат «только пришел к нам в эту ночь первый раз и остался ночевать».
Анна Прушинская в своих показаниях утверждала, что управдом Ринкис просто их хочет выселить.

Яков Бирюков сообщал, что «около девяти месяцев тому назад познакомился с Анной Прушинской и сошелся с ней жить, перейдя на квартиру гр-ки Сергеевой, тогда я был приписан в книгу (домовую). Перед Рождеством я был арестован по подозрению в краже. 31 марта судом амнистирован. Снова пришел на квартиру гр-ки Сергеевой, где проживала Анна Прушинская, с каковой я живу. Брат мой проживает по Духовскому переулку, д. 6 (переулок примыкал к Духовской набережной), и 18 апреля пришел ко мне в дом Сергеевой и остался ночевать. Из посторонних никто квартиру не посещает, что было, когда я сидел, не знаю. Проституцией ни Сергеева, ни Прушинская не занимаются. Добавлю, что я живу с заработка Анны Прушинской, лично я посещаю Всеобуч и безработный».

Был притон или нет, история умалчивает. Однако в следующем протоколе допроса Сергеева заявила, что в понедельник, 22 апреля, собирается уезжать в местечко Добромысли (Лиозненский район) «к родному брату первого моего мужа Андрею Степановичу Колесникову, где и буду жить».
А Эдуард Ринкис высказывал недовольство, что «гр-ка Сергеева куда-то выезжает, а Прушинская Анна со своим сожителем известным вором Бирюковым Яковом остается».